MEMory: почему мемы — это тоже историческая память?

Использование юмора для фиксации и переосмысления исторических реалий — не изобретение интернет-эпохи. Мемы продолжают многовековую традицию народной сатиры, которая всегда служила альтернативой официальным хроникам и помогала восстанавливать подлинную картину происходящего. Если анекдот распространялся шёпотом на кухнях, а карикатура требовала художественных навыков, то мем может создать и распространить любой пользователь за считанные минуты. При этом мемы сохраняют ключевую особенность народного юмора — способность говорить о запретном через иносказание. Развлекательный контент интернета на деле представляет собой полноценную форму коллективной памяти: он фиксирует, передает и переосмысляет культурные коды, социальные и исторические события. А началось всё, как водится, задолго до интернета — с биолога, который и вывел «мем» в актуальном для нас смысле этого слова.

Теория мемов Ричарда Докинза: имитация вновь привела к эволюции

Показательно, что слово «мем» возникло не в интернете и не в маркетинге, а в контексте академической биологии — и заложенная в нём логика объясняет то, как мемы живут, мутируют и сохраняются в культурной памяти. Когда Ричард Докинз писал «Эгоистичный ген» (1976), его задачей была популяризация генетики и эволюционной биологии [1]. Центральная идея книги: гены — это репликаторы, использующие организмы как «машины выживания» для собственного копирования. В 11-й главе («Memes: the new replicators») Докинз делает концептуальный скачок: если эволюция — это процесс репликации с вариациями и отбором, то любая система с этими тремя элементами будет эволюционировать, а культура — именно такая система. Мем в его концепции становится единицей культурной передачи, аналогом гена в мире идей. 

Термин восходит к древнегреческому μιμέομαι (подражать), но Докинз сознательно сокращает «mimeme» до «meme» с целью «репликации» (короткое легче запомнить), создавая при этом рифму с «gene». Уже на этом уровне теория работает рефлексивно: Докинз применяет принципы меметики к созданию самого термина «мем».

Теория могла остаться академической абстракцией, если бы не Майк Годвин — американский юрист, который в 1994 году перевёл её в практическую плоскость интернет-коммуникации [4]. Годвин формулирует свой знаменитый закон: по мере удлинения дискуссии вероятность сравнения с нацизмом или Гитлером стремится к единице. Этот закон сам становится мемом о мемах — одним из первых применений логики Докинза к онлайн-культуре. Дополнительно, описывая распространение идей в ранних сетевых сообществах (Usenet, BBS), Годвин вводит понятие «counter-meme» — контр-мема, целенаправленно создаваемого для нейтрализации другого мема. 

Годвин предвидел современную мемную культуру — использование вирусного контента для политической мобилизации задолго до Twitter (сейчас X) и TikTok. Дэниел Деннет, один из ведущих философов сознания, добавляет к теории ещё одно важное измерение [3]. Он показывает, что мемы эволюционируют в миллионы раз быстрее генов. Человеческая культура за 10 000 лет изменилась больше, чем биология за миллионы лет. Деннет утверждает, что слова — это тоже мемы: язык не был «изобретён» раз и навсегда, он эволюционировал через мемную репликацию — выживают те единицы, которые легче произносить, запоминать и передавать. Удачная, «навязчивая» идея — та, которая лучше других справляется с собственным копированием. 

Мемы как народная летопись

Представьте историка 2150 года, изучающего пандемию COVID-19. В его распоряжении будут отчёты ВОЗ, государственная статистика, официальные хроники — институциональная линия событий. Но достаточно ли этого для понимания того, как переживали кризис «снизу»? В этом случае ему придётся обратиться к мемам — новому источнику, раскрывающему исследователю действительность.

Как это работает? В мемах фиксируется эмоциональный ландшафт: шутки про закваску, бесконечные Zoom-звонки, изоляцию и абсурд повседневности становятся свидетельствами той атмосферы скуки и тревоги, в которой люди пытались сохранить ощущение нормальности. В том числе благодаря смешным картинкам в сети. 

Неофициальные приоритеты общества тоже проступают через мемы: что казалось важнее — статистика смертности или дефицит туалетной бумаги? В то время как медиа транслировали одну иерархию тем, мемы показывали другую повестку.​

Однако для историка будущего здесь возникает драматичная проблема: мемы исчезают быстрее, чем бумажные документы. Платформы закрываются, аккаунты удаляются, форматы устаревают, и мем, который был повсюду в 2020 году, может оказаться недоступным в 2150-м [7, 8]. На этом фоне появляются инициативы по архивированию: краудсорсинговые архивы COVID-19, проекты по этичному сохранению социальных медиа, институциональные коллекции (вроде архивирования твитов или каталогов «Know Your Meme»). Тем не менее большинство мемов исчезает, и будущему исследователю приходится работать с обрывками, словно археологу с черепками. Так возникает поле «цифровой археологии»: как сохранить эту форму культурной памяти и обеспечить для неё инструменты интерпретации?

Методологический вызов заключается в поиске возможностей читать мемы без живого контекста. Мем «this is fine» с собакой в горящей комнате понятен сегодня благодаря знанию исходного комикса и множества его вариаций. Через сто с лишним лет эти связи могут быть утраченными. Дополнительное осложнение — платформенная специфика: один и тот же образ на разных платформах, например, в Reddit и в TikTok, может нести разные значения, и само по себе изображение недостаточно без социального и технологического контекста. Поэтому мемы как исторический источник требуют не только сохранения картинок, но и этнографического описания практик: как создавался мем, в каких сообществах он циркулировал, какие дискуссии запускал [2]. Без этого мемная «летопись» рискует превратиться в набор непонятных пиктограмм. 

Жизненный цикл мемов

Проблема интерпретации усложняется ещё больше, когда мы учитываем временную динамику самих мемов. Дело не только в том, что будущие поколения могут не понять мем — сами мемы живут, умирают и воскресают, каждый раз приобретая новые значения.

Какой же жизненный цикл мема: от вирусности к забвению? Классический мем проходит несколько предсказуемых стадий, но важно понимать: момент создания и момент взрыва часто разделены временем. Мем может существовать месяцами или даже годами в узких сообществах, прежде чем внезапно станет вирусным благодаря изменению контекста или случайной популяризации.

• Взрывной рост (дни/недели): мем распространяется стремительно, его используют практически все. Это момент максимальной культурной релевантности, когда мем становится универсальным языком для описания текущих событий или эмоций.
• Насыщение (недели/месяцы): мем становится банальным, «кринжовым», его используют только «слоупоки», то есть «опоздавшие». На этом этапе раннее принятие мема становится маркером культурного капитала — те, кто использовал его на пике, дистанцируются от «мейнстримного» использования.
• Забвение (месяцы/годы): мем исчезает из активного оборота. Он перестаёт быть актуальным инструментом коммуникации и уходит в культурный архив, существуя только в старых постах и скриншотах.
• Воскрешение (годы спустя): мем уходит с переднего плана в архив старых постов и скриншотов. Наконец, через годы он может вернуться — уже как ностальгический объект или метаироничная отсылка.

Феномен ретромемов показывает, что старые мемы функционируют как культурные маркеры поколения [7]. Возвращение мема оказывается многослойным процессом: здесь и ностальгия по цифровому детству (для подростков 2013 года Doge или Harlem Shake значат не меньше, чем для старших — музыка 1990-х), и маркеры принадлежности («я помню, как это было на пике»), и метаирония, когда сам факт устарелости мема становится частью шутки. Мем превращается в археологический пласт, на историческом языке так называемый дискурсивный палимпсест: поверх исходного значения наслаиваются история использования, факт исчезновения и условия возвращения [11].

Поэтому такие образы, как Trollface, сегодня воспринимаются иначе, чем в 2010 году — он уже стал символом ранней интернет-культуры. Использовать его сейчас — значит не просто троллить, но и отсылать к целой эпохе культуры троллинга, которая казалась безобидной до появления токсичности современных соцсетей.

Каждая итерация добавляет новый слой значения, превращая простую картинку в сложный культурный артефакт. Мемы не просто исчезают — они циркулируют через коллективную память, возвращаясь с обновлёнными значениями. В этом смысле они выступают динамическими историческими документами.

Мемы как механизм переработки коллективной травмы

Юмор и ирония, характерные для мемов, также работают как механизм психологической защиты: они позволяют осмыслять травматическое событие, дистанцируясь от него. Когда общество сталкивается с пандемией, политическим кризисом или экологической катастрофой, прямое обсуждение часто оказывается невыносимым — мем даёт возможность называть проблему вне сильной эмоциональной привязки. Катастрофа признаётся, но пропускается через абсурд, создавая защитную дистанцию между человеком и травмой.

Важно, что функция защиты работает и для коллектива. Когда тысячи людей постят один и тот же мем про карантин, инфляцию или климатический кризис, появляется ощущение «я не один, все это чувствуют» — то есть достаточно узнать себя в картинке, чтобы почувствовать солидарность. Во время COVID-19 мемы выполняли функцию эмоциональной «вентиляции» (англ. venting) — люди обрабатывали страх, изоляцию и неопределённость через юмор, который был бы неуместен в серьёзном публичном поле [9]. По существу, это современная версия Galgenhumor (нем. «юмор виселицы») — смеха перед лицом катастрофы как способа сохранить человечность и здравомыслие. 

Более того, такой юмор очерчивает границы сообществ. Смеяться над одним и тем же — значит разделять общий опыт и находиться в одном контексте. Там, где мем узнается без пояснений, формируется «сообщество памяти». Знание того, что такое «Спокойной ночи, малыши» или каков вкус определенного советского мороженого, превращается в культурный код: если ты понимаешь его, ты «свой». Русскоязычный интернет выработал особую мемную экосистему, где визуальные коды и языковые игры постоянно обращаются к общему культурному фундаменту [5, 13]. 

В политических контекстах эта функция усиливается. Во время протестных волн интернет-мемы становятся тем, что Светлана Шомова называет «иероглифами протеста»: визуальным языком, который одновременно обходит цензуру и создает чувство общности среди участников движения [13]. Мемы в этом смысле работают как инструмент конструирования воображаемых сообществ: подобно тому, как в эпоху массовой прессы нации «сшивались» через чтение одних и тех же газет, сегодня цифровые сообщества формируются вокруг общих мемов.

Поколенческие различия в мемной культуре

Однако эти сообщества не монолитны: даже внутри цифровой культуры существуют принципиально разные языки коллективной памяти, разделённые не географией, а поколением.

Миллениалы (примерно 1981–1996) и зумеры (1997–2012) по-разному используют мемы, потому что у них различный исторический опыт и разные платформы социализации. Миллениальный юмор строится на ностальгии и самоиронии: текстовые мемы, длинные подписи, отсылки к аналоговому детству (кассеты, дискеты) и к экономической тревоге — опасная уличная среда, сложное финансовое положение, недоступное жильё. В основании опыт перехода: миллениалы помнят мир до смартфонов и переживают его утрату через иронию.

Зумерский юмор устроен иначе: он опирается на абсурд и фрагментацию. Мемы этого поколения живут в формате коротких видео (TikTok, Instagram Reels*), многоуровневой постиронии, surreal memes и сюжетов, пронизанных экзистенциальной и климатической тревогой. Зумеры не знают мира без интернета, поэтому их юмор не столько тоскует по прошлому, сколько демонстрирует фундаментальную абсурдность настоящего. Если для миллениалов мем — способ оплакать изменившийся мир, то для зумеров — зафиксировать, что мир всегда был шатким и хаотичным, просто теперь это очевидно.

Кроме того, зумеры расширяют само понятие мема за пределы статичного изображения [12]. Для них мем — это перформанс: звук, жест, танцевальный тренд в TikTok. Это порождает воплощенную память (embodied memory), где историческое событие запоминается не через текст или картинку, а через физическое действие или звуковой паттерн — форму памяти, для которой у исторической науки пока нет устоявшихся методов.

Платформенная специфика здесь принципиальна. Миллениалы социализировались через Facebook*, Twitter, Reddit — текстовые и относительно архивируемые среды. Зумеры растут в TikTok, Instagram Reels*, Discord — пространствах эфемерного контента, который исчезает или быстро утрачивает контекст. В результате будущие историки получат два разных типа архива: более устойчивый, текстуальный и более перформативный, «летучий». Это раскол не только в том, что помнят, но и в том, как именно помнят.

Мемология как историческая дисциплина

Все это подводит нас к неизбежному вопросу: какими инструментами должен обладать исследователь, который работает с такими разнородными архивами — текстовыми и перформативными, устойчивыми и эфемерными, ностальгическими и постироничными? Иначе говоря, что должен уметь мемолог?

Во‑первых, ему необходима цифровая герменевтика: понимание того, что мем всегда включён в сеть отсылок, а не существует в изоляции. Мемы формируют самостоятельные жанры с собственными конвенциями — как сонет или хокку — и требуют жанрового анализа: какие рамки определяют «правильный» мем и как эти рамки меняются [10]. Мемы также приобретают форму народной культуры цифровой эпохи — к этому добавляются методы фольклористики и цифровой этнографии: кто создает мемы, как они циркулируют, какие сообщества вокруг них возникают [6]? 

Во‑вторых, мемолог сталкивается с архивной проблемой. Ему приходится работать с фрагментарным материалом, подобно археологу, который восстанавливает культуру по немногим уцелевшим фрагментам. Исследователи интернет-культуры, в том числе Лаборатория интернет-исследований НИУ ВШЭ, поднимают вопрос об этике архивирования: многие мемы созданы анонимно, в закрытых сообществах и изначально рассчитаны на кратковременность. Превращение их в исторический источник может нарушать контекстуальную целостность (contextual integrity) и право авторов контролировать дальнейшую судьбу своего контента. Мемолог неизбежно балансирует между задачей сохранения культурной памяти и уважением к приватности — это и есть новая этическая территория, которую историческая наука только начинает осваивать. От мемолога также требуется критическая оптика: способность видеть, что национальные мемы часто трактуются шире своих границ. Российский мем может комментировать американскую политику, а локальная шутка принять вид глобального высказывания. Игнорирование этой транснациональности ведёт к информационному смещению, когда происхождение мема путают с его содержанием. 

Быть может, вся историческая память — это лишь бесконечная библиотека мемов, где каждый образ отражает другой, а смысл скрывается в промежутке между узнаванием и забвением. Кто кого помнит — человек мем или мем человека? 

Источники

1. Dawkins R. The Selfish Gene. Oxford: Oxford University Press, 1976. 224 p.
2. Denisova A. Internet Memes and Society: Social, Cultural, and Political Contexts. New York: Routledge, 2019. 194 p.
3. Dennett D. From Bacteria to Bach and Back: The Evolution of Minds. New York: W.W. Norton & Company, 2017. 476 p.
4. Godwin M. Meme, Counter-meme [Электронный ресурс]// Wired. 1994. Vol. 2. N. 10. URL: https://www.wired.com/1994/10/godwin-if-2/ (дата обращения 22.04.2026)
5. Goriunova O. The Force of Digital Aesthetics: On Memes, Hacking, and Individuation // The Nordic Journal of Aesthetics. 2012. Vol. 24. N. 47. P. 54–75.
6. Milner R. M. The World Made Meme: Public Conversations and Participatory Media. Cambridge: MIT Press, 2016. 264 p.
7. Mina A. X. Memes to Movements: How the World’s Most Viral Media Is Changing Social Protest and Power. Boston: Beacon Press, 2019. 272 p.
8. Phillips W., Milner R. The Ambivalent Internet: Mischief, Oddity, and Antagonism Online. Cambridge: Polity Press, 2017. 264 p.
9. Shifman L. Memes in Digital Culture. Cambridge: MIT Press, 2014. 200 p.
10. Wiggins B. E., Bowers G. B. Memes as Genre: A Structurational Analysis of the Memescape // New Media & Society. 2015. Vol. 17. Issue 11. P. 1886–1906. DOI: 10.1177/1461444814535194.
11. Wiggins B. E. The Discursive Power of Memes in Digital Culture: Ideology, Semiotics, and Intertextuality. New York: Routledge, 2019. 260 p.
12. Zulli D., Zulli D. J. Extending the Internet Meme: Conceptualizing Technological Mimesis and Imitation Publics on the TikTok Platform // New Media & Society. 2022. Vol. 24. Issue 8. P. 1872–1890. DOI: 10.1177/1461444820983603.
13. Шомова С. А. «Hieroglyphs of protest»: Internet Memes and Protest Movement in Russia // НИУ ВШЭ. 2019. № 68. DOI: 10.2139/ssrn.3416551.

*Деятельность Meta Platforms Inc. (владелец Facebook, Instagram) признана экстремистской и запрещена на территории РФ.