Андрей Володин — историк, кандидат исторических наук, доцент кафедры исторической информатики исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, ведущий научный сотрудник лаборатории Digital Humanities Сибирского федерального университета, вице-президент ассоциации «История и компьютер» (АИК). «Системный Блокъ» поговорил с ним о том, как оцифровка меняет работу с историческими источниками, почему LLM пока плохо справляются с прошлым, что цифровые методы могут добавить к историческому знанию и почему профессиональную насмотренность нельзя ускоренно «загрузить» в машину.
Хотелось посмотреть системно: как Андрей Володин попал в цифровую историю
Я поступал на истфак в 1997 году. Тогда это казалось каким-то абсурдом: я испытывал сильное общественное давление, ведь считалось, что становиться историком очень странно.
Мой выбор стал следствием образовательных экспериментов девяностых. Я переходил из одной школы в другую, пока не оказался в классической гимназии в Ясенево. Это был эдакий интеллигентский опыт по созданию гимназии образца Российской империи. Среди наших преподавателей было немало университетских, один из них — замечательный историк Андрей Анатольевич Смирнов (он до сих пор преподаёт в МАРХИ). Именно им я так впечатлился, что варианты не перебирал — поступал только на истфак МГУ.
Сейчас при поступлении любят просчитывать, приоритизировать, у меня было совсем не так. Я поступил на истфак, поскольку в гимназии мы очень много изучали древность. С шестого класса нам преподавали латынь и древнегреческий. И я был абсолютно уверен, что займусь античностью. Уже после первого курса, когда я побывал на раскопе, понял, что древность — это занятно, но не так уж сильно меня поглощает.
Мне хотелось науки, подобной доказательной медицине
Наверное, наиболее значимая часть моего профессионального пути ― внутренние сомнения, скепсис. Мне хотелось науки, подобной доказательной медицине, возможности наблюдать сложноорганизованные потоки информации, искать закономерности. Хотелось посмотреть системно на то, на что многие историки часто смотрят творчески.
Мне нравилась идея, что результатом работы может стать не просто текст, а база данных, информационный ресурс. Главное наследие всей советской квантитативной истории (1960–70-х гг.) связано именно с выстраиванием строгости научного наблюдения. Ты начинаешь принципиально различать, что ты знаешь условно, а что достоверно, по историческим источникам. Появляется много дискуссий о репрезентативности. Именно это меня привлекло.
Главное наследие советской квантитативной истории — выстраивание строгости научного наблюдения
Помню, как пытался после лекций поймать Леонида Иосифовича Бородкина у поточной аудитории 1 Гума, чтобы договориться о специализации под его руководством. Тогда, в 1998–1999-м, ещё не было кафедры исторической информатики, только лаборатория, поэтому возникли некоторые формальные сложности. Тем не менее, мне удалось начать заниматься тем, что я бы назвал сейчас количественной историей, которую можно связать с уже сложившейся тогда исторической информатикой. При этом вся «настоящая» цифра пришла всё-таки уже в XXI веке вместе с большими проектами по оцифровке, с ГИСами, потом добавилось 3D-моделирование и так далее.
Сегодня я понимаю: надеяться на открытие законов истории не стоит, а те, что нам известны — банальны, вроде того, что люди смертны. При этом поиск закономерностей и исторических механизмов мне кажется важным.
Как данные о фабричной инспекции опровергли Ленина
Осваивая квантитативную историю, я исследовал фабричную инспекцию [1]. Сюжет с архивной точки зрения очень любопытен ― показывает, как люди жаловались на свои условия труда в конце XIX – начале ХХ веков. Это было турбулентное время, происходило рождение активного рабочего класса.
Главное, что удалось, ― это посмотреть на всю европейскую часть России. За счёт баз данных стали видимыми судьбы всех 250 инспекторов. Получилось понять, какой была их жизнь и деятельность, как они переживали революцию 1905 года. Тогда инспекторов со всей империи собрали в Санкт-Петербурге и спросили, чего хотят рабочие. Оказалось, что люди хотели свобод, которые даже не были революционными. Например, в губерниях совершенно не было мест для обсуждений насущных вопросов. При этом свободу собраний рабочие воспринимали вполне буквально: дайте место, чтоб поговорить. За этим не стояло мысли «мы сейчас вас всех скинем».
Рабочие воспринимали свободу собраний буквально: дайте место, чтобы поговорить
Что оказалось наиболее ценным ― удалось развенчать миф, созданный советской историографией вслед за Лениным. Считалось, что инспекторат ― это полиция, которая мешает рабочим жить. А я решил показать и доказать то, во что никто не верил: в условиях отсутствия профсоюзов до 1905 года инспектора фактически вели посредническую деятельность, потому что никаких судов по трудовому праву, где можно было бы что-то решить по поводу трудоустройства, увольнения и прочего, просто не существовало. Оказалось, что инспекция стала единственным органом, который напрямую и буквально в ежедневном режиме общался с рабочими. Я нашёл немало документов, которые показали, что рабочие именно жаловались инспекторам, а те в свою очередь начинали обсуждать существующие проблемы с директорами, администраторами.
На самом деле и инспектора были немало удивлены сложившемуся порядку вещей. Ведь изначально они должны были смотреть на то, как устроено производство, правильно ли используются паровые котлы и так далее. Но тут, думаю, повлиял сам процесс становления этого института, отдельные персоналии. Моей душе особенно близка судьба профессора Ивана Ивановича Янжула [2], работавшего в первом призыве фабричных инспекторов и привнесшего своей деятельностью немало нововведений в систему. Он был редким для того времени англофилом, по полгода проводил в Британской библиотеке, где собирал статистику и читал законы. Видимо, поэтому у нас получилось, что рецепция трудового права пришла из Англии, за счет такого персонального эффекта. Так инспекторы превратились в посредников и омбудсменов между государством, предпринимателями и, собственно, рабочими. Это была непростая роль.
Когда я работал над этим проектом, мне было важно понимать, что думают и рабочие, и инспектора, и предприниматели. Оказывалось, что они и думают по-разному, и смотрят на разное, но в итоге должны не то чтобы приходить к единогласию, но ― к взаимопониманию. Ловушка подобных исследований в том, что может быть либо выбран нетипичный сюжет, либо как-то хитроумно «порезана» хронология, и вот мы смотрим на какой-то кусочек прошлого, который подается как будто бы так все всегда и везде было. Сейчас я четко вижу: не стоит делать обобщения по итогам очень конкретных исторических исследований, то есть пытаться на каком-то казусе открыть «законы» истории.
Здесь же удалось проследить потрясающий переход в понимании рабочими своего положения: сначала они апеллируют к «справедливости», обращаясь к инспектору, а затем постепенно открывают для себя, что обращаться следует к закону. То есть приходят к тому, что справедливо это или нет, но уволить можно, лишь предупредив за две недели, и это больше неоспоримо. Так понемногу в начале ХХ века начинает формироваться гражданское общество.
Штрафы не так травмировали, как несправедливость
Всего этого не замечали, несмотря на то, что большая агрегированная статистика жалоб была, всё это рассматривалось как какая-то фикция. А всё потому, что у Ленина была пара строк о том, что жалобы ― ерунда, главное ― штрафы. А статистика показывает обратное: штрафы рабочих не так травмировали, как несправедливость. Примеров ― масса. В частности, на фабриках иногда пытались время работы неправильно рассчитывать, бывало, даже вешали специальные часы, которые шли при необходимости «быстрее» или «медленнее».
Вот такое историческое исследование, основанное, как и прежде, на архивных документах, но формализованное иначе ― через создание базы данных инспекторов, сбор в том числе динамической статистики про 1900-е годы, ― позволило преодолеть популярную схематичность описания событий «всё было плохо, потом революция, потом вторая революция».
Новые методы для новых выводов
Сегодня цифровой поворот в исторической науке, конечно, состоялся. Уже невозможно, будучи профессионалом, не замечать, какие методы существуют, как их используют. Достаточно почитать журнал «Историческая информатика», чтобы увидеть, что существуют целые сообщества, нацеленные на использование цифровых методов.
При всем оптимизме, мне кажется, мы всегда недооцениваем того, что исследования идут медленнее ― освоение собранных данных и их осмысление требуют времени. Иногда нам встречается какая-нибудь интересная база или комплекс данных, но вот как приложить эти данные к тем вопросам, которые сегодня актуальны в историографии, далеко не всегда понятно.
Тем не менее, теперь большая часть историков систематизирует свои данные. Да, это не обязательно сложные базы данных, иногда простые таблицы, но многие наблюдения уже ведутся более-менее систематически. И когда такого рода наблюдения просто эмпирически, экстенсивно накапливаются, то люди приходят к необходимости что-то с ними делать.
Сначала единственная идея, которая посещала историков, ― использовать один из статистических методов. Чаще всего историки считают корреляции, потому что результат достаточно понятен для них. Кто идет дальше — считает регрессии. Значительную роль играет картография того, что получилось, и разного рода сетевые исследования. Некоторым особняком стоят виртуальные реконструкции. Обычно это визуализации отдельных объектов, потому что выходить на более широкие формы еще очень дорого.
Анализ текстов используется в самых разных вариантах — от контент-анализа до стилометрии. Сегодня всё-таки подъемно собрать полнотекстовую базу конкретных исторических источников. Мы это видим и в выпускных работах студентов, и в кандидатских, и в докторских диссертациях.
Меня как историка с точки зрения способа организации информации больше всего впечатляет проект «Прожито». Именно благодаря этому проекту мы поняли, что цифра может стать интерфейсом к историческим источникам. Прежде никто таким образом дневниковые записи не изучал. Я хорошо помню, как в студенческие годы мы читали разные дневники ― ты можешь прочитать одного, максимум трёх авторов, редко больше. Но источниками никогда не управляли хронологически, тематически, географически. А на «Прожито» пара кликов — и подборка.
Мы можем увидеть связи, до которых мы просто не дошли бы
Такого рода проекты отлично показывают, как цифровые коллекции могут изменить наш подход. Мы можем увидеть связи, до которых мы просто технически не дошли бы. Если очень стараться и потратить на это десятилетия, может, и можно добиться подобного эффекта «вручную». Бывают историки, которые занимаются очень конкретным сюжетом и пытаются собрать по нему «всё». Но это сложно.
Мне кажется, что историкам важно увидеть здесь интерфейс, то есть возможность управлять. Наверное, это не самоочевидно, но вообще-то оцифровка ― это способ абстрагирования: когда мы создаем базу данных, то берем некоторые аспекты, представленные в источнике, и абстрагируем их. Получается, развитие исторического знания связано с тем, что мы смотрим и говорим: «Вот эти так абстрагируют, а мы будем иначе». Мы выбираем новые способы работы с материалом, потому что хотим проявить что-то «своё» в материале. Такое обогащение идет от одного исследования к другому, иногда с огнем критики и пафосом ревизионизма, но это важный ход.
Опасность «золотых молотков» и методологической колеи в цифровых исследованиях
Мы смотрим на цифровые гуманитарные исследования как на швейцарский нож: вот здесь можно поработать с ГИСами, здесь с текстами, здесь сеть построить и так далее. А на деле получается не так: мы часто выбираем метод и идем за ним. То есть те, кто занимаются ГИСами, редко начинают заниматься чем-то ещё. Ну вот сейчас все-таки стали цепляться, например, за сети, потому что это удобный переход из ГИСов. Те, кто занимаются текстами, могут всю жизнь заниматься текстами, хотя тоже иногда могут, допустим, прийти в сети. Есть такой антипаттерн, называется «золотой молоток»: что я умею, то и использую. И если у тебя в руках молоток, то всё вокруг ― гвозди. Опасность цифровых гуманитарных исследований кроется именно здесь: не надо упрощать! То есть иногда надо, но цель ― придумать, как перенести сложную реальность в свое исследовательское поле.
Цель ― придумать, как перенести сложную реальность в свое исследовательское поле
К примеру, так называемое «Комплексное источниковедение» предполагает, что изучаются все источники, посвященные теме. В некоторых сюжетах, особенно если они средневековые, это даже возможно. Здесь можно вспомнить классическое исследование Валентина Лаврентьевича Янина о комплексном источниковедении [3].
Но мы видим, что сегодня всё равно часто приходится делать выбор. Допустим, исследователь изучает, не знаю, газеты, и другие источники его не интересуют. По объективным причинам ― потому что надо и жить, а не только исследовать. Но этот момент меня беспокоит в контексте образования молодых историков: хотелось бы, чтобы студенты все-таки знали всю палитру методов. Чаще всего они присматриваются, делают свой выбор в пользу чего-то одного и идут этим путем.
И методологическая колея оказывается глубже, чем мы думаем. Из нее сложнее вырулить. И получается, что на курсе, который знакомит студентов со всеми методами, они скорее отмахиваются от девяноста процентов предложенного. Хорошо, что они проинформированы о том, что существует, но в итоге подходят они к этому как к меню, из которого надо выбрать любимое блюдо.
Методологическая колея оказывается глубже, чем мы думаем
Есть, конечно, однозначные примеры: кто-то занимается только 3D-реконструкциями и никогда не вернётся к текстам. Точно так же, как, например, статистики. Они собирают таблицы и преуспевают, и в науке это ценится. Нет ничего плохого в том, чтобы всю оставшуюся жизнь просто исследовать таблицы. Но мне кажется, что главное следствие, стоящее за преподаванием исторической информатики на истфаке или DH в ИТМО или РАНХиГСе, состоит в том, что люди начинают смотреть на свои исследования с точки зрения данных. И только такой взгляд помогает систематизировать данные, не теряя их сложности.
Мне очень нравится картинка Ойвинда Эйде (Øyvind Eide): там изображен мост, с одной стороны которого ― Digital, а с другой стороны ― Humanities. И Digital такой строгий, основанный на правилах, а Humanities ― герменевтичные, в общем, сложные. И вот это, собственно, и важно умело и умно соединить.
У нас может быть много данных, на основе которых мы получим средние арифметические значения, но гуманитарное исследование предполагает сохранение исследуемого богатства. Хотя тут можно пойти и по другой методологической линии, сказав, что гуманитарии просто не могут ни от чего отказаться и боятся редукций. Но нам действительно важно сохранить цветущую сложность, превращая информацию в данные. По-моему, главный успех состоит в том, чтобы получить свои исследовательские выводы, увидев их образ в данных, потому что мы все равно вынуждены абстрагироваться.
Важно сохранить цветущую сложность, превращая информацию в данные
Хорошо, если мы абстрагируемся сознательно, с пониманием, что с этими данными в итоге можно сделать, к чему их применить и приложить. Потому что мне случалось видеть пару десятилетий назад и примеры фантасмагорических коллекций, авторы которых совершенно не знали, что делать со своими богатствами. Важно сказать, что происходило это в том числе и потому, что тогда совсем не было никакого представления о коллаборативности. Каждый как бы сам в своей башне из слоновой кости, а просить о помощи ― слабость. Сейчас, к счастью, это не так, и важно сотрудничество. Это замечательный эффект цифровой революции.
Переключение между микро- и макроуровнем
Есть классическая перепись населения 1897 года, через которую мы пытаемся понять, как выглядела Российская империя. Эти данные долгое время рассматривались как агрегированные. А совсем недавно была защищена диссертация в Алтайском университете [5], в которой показано, что, несмотря на требования удалить «первичку», данные сохранились во многих архивах, и оказалось, что у нас есть макро- и микроуровень представлений о том, как устроено народонаселение в империи. И вот это соотношение ви́дений ― макроскопического и микроскопического ― очень интересно, потому что позволяет заметить какие-то крупные исторические процессы.
Думаю, главная надежда цифровой истории заключается в том, что теперь мы иногда можем работать не с выборкой, а со всей генеральной совокупностью. Ведь раньше, в классическом исследовании, мы часто были вынуждены наблюдать отдельные сюжеты, не имея возможности их толком обобщать.
Эволюция «цифровых двойников»
Благодаря участию в «Сибириане», мне пришлось задуматься о том, как функционирует концепция «цифровых двойников» по отношению к археологическим находкам. Я заметил, что наборы атрибутов археологических памятников эволюционируют с каждым десятилетием, исходя из того, что именно исследователи видят в находках.
То есть вряд ли мы в состоянии сейчас сделать такую копию находки, которая через 20 лет всех устроит. Об этом важно помнить! Понятно, есть известное мнение о том, что каждое поколение переписывает историю, и не потому, что были неправы предыдущие, а потому что возникают новые вопросы. И вот это тоже важно учитывать ― как меняется наше отношение к предмету исследования, к истории.
Есть такой классический дебат родом из 1960-х годов, связанный с археологией могильников, которые предлагали вскрыть, когда цветная фотография стала распространена. То есть ты вскрываешь могильник, делаешь цветное фото, и там все быстро погибает от соприкосновения со светом. Если представить себе, как сейчас выглядит цветная фотография 60-х годов, то ответ, очевидно: «Не супер». Довольно зернисто.
А сейчас можно сделать буквально сантиметровый вход, запустить туда микроскопический зонд и сделать 3D-съемку всего. Главное соображение следующее: не надо думать, что сегодня мы находимся на пике развития технологии, хотя мы всегда думаем именно так. Мы находимся под влиянием своего предыдущего опыта, нам кажется, что всё становится лучше и лучше. Очевидно, что это отлично, но не всё так просто.
Не надо думать, что мы находимся на пике развития технологии, хотя мы всегда думаем именно так.
Один из пионеров цифровизации, Манфред Таллер (Manfred Thaller), сделал прогноз, что задача по распознаванию всех рукописных исторических текстов будет решена к 2040-му году. Вот мы ждем этого. Но пока, несмотря на действительно бесспорные успехи Transkribus’а и прочих платформ, мы видим, что так потоково далеко не все задачи решаются. То есть мы можем обучить систему конкретному почерку, сделать разметку строк, и результат будет хороший. Но иногда процесс оказывается трудозатратнее, чем чтение уникальным прибором — человеческими глазами.
Что и почему оцифровывают?
Оцифровка ― это очень дорого. Поэтому в подавляющем большинстве случаев она просто нерентабельна. Например, у нас есть целый ряд документов, которые могут заинтересовать всего троих-пятерых человек (то есть далеко не многих), при этом добраться до аналоговых источников в целом достаточно просто. Здесь, очевидно, оцифровка нерентабельна.
Поэтому оцифровка касается в основном того, что находится в зоне спроса. Самый простой пример ― Яндекс.Архив с метрическими книгами. Почему? Потому что в любом архиве, региональном или федеральном, такого рода источники (неважно, где хранятся) вызывают постоянный интерес, так как связаны с генеалогическими исследованиями.
Видимо, основная доля архивов никогда не будет оцифрована, ну, если вдруг только не произойдет какого-то невероятного технологического прорыва, позволяющего всему самостоятельно оцифровываться, лишь по нажатию одной кнопки. В этом смысле пара очень вдохновляющих меня технологий ― это, конечно, LiDAR, помогающий находить археологические памятники, абсолютно не копая, и МРТ для трехмерных реконструкций (когда с аппаратом просто обходишь здание, и можно практически его план воссоздать).
У меня нет данных, подтверждается ли этот факт эмпирически, но существует представление о том, что постоянно по-настоящему востребованы порядка 10% архивных фондов. Следовательно, значительное количество оцифрованных источников всё-таки нужно. Но здесь есть и профессиональная специфика: будто бы негласно историки оценивают друг друга именно по тому, кто какие источники и где видел. То есть важно не только, что ты много знаешь, но и что ты держал в руках, изучил de visu.
Для историка важно, что ты держал в руках, изучил de visu
Здесь в цифровой истории возникает вопрос: как разработать цепочку оцифровки, как работать с данными, чтобы они превращались в целостную картину (через оформление базы данных, таблицы, географической информационной системы, а иногда и через 3D-реконструкцию).
LLM и исторические источники: галлюцинации или новое знание?
Думаю, что большая языковая модель ― важный ассистент, с которым есть о чём поговорить, иногда он помогает решать какие-то задачи, но если мы говорим про историю, то пока здесь результаты ниже, чем хотелось бы. У историков есть такое почти ругательное методологическое слово ― презентизм. Презентист ― тот, кто плохо понимает эпоху, которую исследует, потому что считает, что тогда было так же, как сейчас. Мне кажется, это качество свойственно LLM как раз в силу того, что оцифрованных материалов прошлого недостаточно. Масса «галлюцинаций» возникает потому, что происходит работа с историографией (обильно оцифрованной в электронных библиотеках), а не с историческими источниками. Подобные проблемы возникают потому, что модели не видят границ: где что начинается, а где заканчивается, ― для историка это очень важно.
Мой любимый сюжет: на первом курсе студенты работают со средневековыми источниками и любят, конечно, пошалить с моделями. А модели, в свою очередь, очень правдоподобно дописывают исторические источники. И здесь я бы сказал, что такого помощника надо хорошо контролировать.
Модели очень правдоподобно дописывают исторические источники
Наверное, самая большая профессиональная дискуссия за последний год лежит в поле RAG. Retrieval Augmented Generation ― в некотором роде мечта историка. Я закладываю свой комплекс источников или материалов, и мы работаем дальше только с ним очень прицельно. Здесь снова стоит отметить, что в нашей профессии очень важна ответственность за коллекцию ― то, что я сам собрал, а не вообще кто-то там где-то.
RAG — в некотором роде мечта историка
Другим перспективным направлением я бы назвал WikiLLM. Если можно не просто загрузить свою коллекцию в модель, но и прошить её семантическими связями, то для исторического исследования такой «второй мозг» будет крайне полезен.
Да, конечно, существует много неточностей, искажений (biases). Это связано с тем, что коллекции представлены в качестве материала для обучения не очень пропорционально. Поэтому сегодня особенно важно создавать качественные датасеты, на которых можно обучаться историческим материалам. Недаром в последнее время распространяются и темпоральные LLM (вроде Talkie-1930, TypewriterLM-1913), где строго блюдется отбор обучающих документов, чтобы не попали материалы после хронологической точки отсечения. Интересно, увижу ли я когда-то выпускную работу с подобной моделью? И мы вслед за знаменитой дискуссией вокруг доклада Питера Доорна (Peter Doorn) «Я и моя база данных» [6] на новом витке исторических информационных технологий начнем обсуждать проблему «Я и моя LLM»?
Риски массового производства исторических фанфиков
Сегодня действительно существует проблема: как нам отличать сгенерированную информацию? При этом есть и общественный спрос, и даже некоторая тяга к альтернативной конспирологической версии истории.
Одна из ключевых профессиональных проблем заключается в следующем: если мы имеем дело с бумажными документами, то их подлинность мы можем установить довольно легко, а вот при работе с фейковыми цифровыми архивами не всё так просто. Наверное, результаты работы при участии искусственного интеллекта будут рассматриваться как литературные фэнтези, или как это называют в историографии ― фолк-хистори (folk history), что-то вроде фанфиков на исторические темы.
Нам потребуется ещё более серьёзная критика, потому что уже сегодня можно даже видео генерировать. Фейки ли перед нами? Наверное, мы видим перед собой фейки, если пытаемся на них смотреть как на «настоящее»; в противном случае, возможно, это не фейки, а просто творческие результаты. Вряд ли эта проблема затронет профессионалов, но она важна для дискуссии.
Нужен медиатор с экспертизой, готовый потратить своё время на проверку источника
Здесь можно провести параллель с сюжетом о популяризации исторического знания или так называемой публичной истории. Когда это направление только появилось, была реакция: «Смотрите, масса оцифрованных документов! Нужен ли нам историк?» Здесь уместна аналогия с европейским движением от католицизма к реформации: зачем нам кто-то ещё, если у нас есть источники, и мы сами их изучим. Но реальность такова, что нужен медиатор, с одной стороны, с экспертизой, а с другой ― готовый потратить своё время на то, чтобы выйти на результат. Вот этот человек свой авторитет ответственно в качестве залога отдаст: «Ребята, вот это настоящее, отвечаю за свою капту».
Совсем недавно разговаривал с Екатериной Мишиной, которая ведёт проект «Открытый список», посвященный жертвам политических репрессий в СССР. В последнее время на этом ресурсе стало появляться очень много изображений людей, сгенерированных по описаниям, ― их загружают в том числе и родственники участников списка. Это точно ненастоящие фото, что представляет собой проблему, потому что они не являются документом, при этом сама технология становится всё популярнее. Хотя с точки зрения массового восприятия, вероятно, в этом нет такой драмы.
У Джерома де Гру есть книга «Потребляя историю» (Jerome de Groot, “Consuming History”) [6], в которой он пытается разобраться: в какой мере история вообще важна для людей? Или это просто медиапродукт, как сериал, например, или игра? Принципиальна ли вообще связь с реальностью, о которой Леопольд фон Ранке говорил «то, как было на самом деле»?
Смысл образования в эпоху цифры
Среди современных студентов, занимающихся цифровой историей, довольно и гуманитариев, и технарей. По ощущениям, первых вроде больше, но вместе с тем сейчас, когда технологии стали ближе к человеку (с тем же вайб-кодингом и прочим), будто бы прежнее разделение на физиков и лириков уже не так заметно. Судя по студентам первых курсов, я вижу, что у многих уже есть цифровой опыт: они создавали приложения или экспериментировали с цифровыми решениями как-то иначе.
Вместе с тем я бы отметил, что не стоит упрощать образ гуманитария. Чаще всего он определяется как-то отрицательно ― человек, который чего-то не умеет. Да, может, он не знает высшей математики, но вместе с тем он знает, например, детально историю какого-нибудь периода или региона, один-два древних языка, два-три современных языка, знаком с мировой литературой, посетил много музеев и так далее, и так далее. У него есть личная библиотека, и он знает, как пользуются большой публичной, бывал в архиве. Вот это всё очень важно. С образовательной точки зрения принципиально отметить такую насмотренность. Именно эта насмотренность создаёт ту интуицию, которая приводит к интересным вопросам, а за ними приходят методы.
В связи с общими дискуссиями о цифровых гуманитарных исследованиях я много размышляю о том, что это направление сформировали учёные, уже во многом сформировавшиеся в научном плане. Взять, к примеру, Роберто Бузу, работавшего с сюжетом о Фоме Аквинском, или Андрея Анатольевича Зализняка, который поддерживал проект по цифровым берестяным грамотам ― замечательный, я бы сказал, в некотором роде даже эталонный с точки зрения представления исторических источников.
Очень важно не упустить в образовании знание предмета. Глубокое предметное представление может быть важнее метода, потому что в итоге методы можно как-то поднакопить, поднабрать или, как мы видим, частично отдать на откуп нашим «вторым пилотам» (LLM). В экспертизе же важна насмотренность, которая порождает в тебе профессиональную интуицию. И без нее сложно, ты можешь хорошо кластеризовать или категоризировать, но надо видеть, что и зачем. Более того, ускорить получение этого навыка насмотренности невозможно. Это всё равно требует немало времени, нужно пережить сбор этого опыта, пропустить его через себя. И опыт позволит открывать новое, быть эвристически успешным.
В экспертизе важна насмотренность, которая порождает в тебе профессиональную интуицию.
И вот что человек может противопоставить сегодня машине, так это свой опыт и насмотренность, которая позволяет ему понимать сюжет, а уже потом, собственно, находить пути его изучения и изложения.
Что можно посоветовать начинающему исследователю
Опыт показывает, что всегда надо идти от интереса. Это может сначала показаться странным советом, но за время в профессии удалось не раз убедиться, что тема, которой ты занимаешься, с тобой на всю оставшуюся жизнь. Странно представить, что я двадцать лет назад изучал фабричную инспекцию, а всё равно ко мне постоянно обращаются как к специалисту именно по этой теме. Диссертация ― это навсегда.
К этому факту можно относиться как к благословению или как к проклятию, но это важный выбор, который делают почти из всего многообразия исследовательских возможностей.
Диссертация ― это навсегда
Если определиться с периодом и проблемой, которая интересует, то дальше я бы пошёл вполне классическим путём: понял, какие исторические источники я собираюсь изучать, то есть что может о моём интересе наиболее ярко рассказать. А уже потом обратился бы к методам, которые могут пригодиться, и уже на этом этапе я бы разбирался, что я изучаю ― пространственное распределение, тексты или сети. Потому что если человек хорошо понимает сюжет в общем и видит реальные источники, то методологические находки ему откроются наверняка. Тут важно идти от содержания, а не в обратном направлении. Чтобы не вышло, что ты говоришь: «Я очень хочу построить сети, мне всё равно чего», ― и берешь в руки тот самый «золотой молоток».
Источники
- Володин А. Ю. Фабричная инспекция в России (1882–1914 гг.): Государственное учреждение, личный состав, посредническая деятельность: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2006. — 234 с.
- Янжул И. И. Из воспоминаний и переписки фабричного инспектора первого призыва: Материалы для истории русского рабочего вопроса и фабричного законодательства. — СПб.: Тип. Акц. о-ва «Брокгауз-Ефрон», 1907. — VIII, 229 с.
- Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения: Средневековый Новгород: [Учеб. пособие для ист. фак. университетов]. — М.: Высшая школа, 1977. — 240 с.
- Ciula, Arianna, et al. Modelling Between Digital and Humanities: Thinking in Practice. — Open Book Publishers, 2023.
- Брюханова Е. А. Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.: историография, источники, методы и технологии исследования: дис. … д-ра ист. наук. — Барнаул: АлтГУ, 2025. — 568 с.
- Doorn, P. (1995). Me and my database: A move towards the end of the «History and Computing» direction. Bulletin of the «History and Computer» Association, 13, 48–77.
- de Groot, Jerome. Consuming History: Historians and Heritage in Contemporary Popular Culture. — 2nd ed. — London: Routledge, 2016 (1-е изд. — 2009).
